Опора-Созидание
Гость рубрики «Вера и дело» — предприниматель, общественный деятель, отец восьми детей Леван Васадзе.
Разговор начинается с темы поэзии, которую Леван Васадзе называет своим изначальным призванием, и постепенно переходит к вопросам ответственности, веры, семьи, труда и культурной традиции.
В первой части программы Леван Васадзе говорит о поэзии как о призме восприятия мира, рассуждает о предпринимательстве как о форме ответственности и служения, а также делится размышлениями о вере. Отдельное место занимает разговор о любимых святых, грузинской культурной традиции и о том, как человек учится видеть смысл не во внешнем успехе, а в обращённости к Богу.
Во второй части беседы речь идёт о земле, семье, многодетности и воспитании. Леван Васадзе объясняет, почему считает возвращение к земле и к традиционному укладу важной альтернативой урбанистической гонке, говорит о любви как о служении другому человеку и размышляет о том, как большая семья меняет само переживание времени. Завершается разговор рассказом о созданной им школе, в которой соединяются духовное воспитание, учёба, труд и дисциплина.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА У микрофона Мария Сушенцова, и сегодня мы продолжаем цикл программ «Вера и дело», в рамках которого рассуждаем о христианских смыслах экономики. С удовольствием представляю нашего гостя — это Леван Васадзе, предприниматель, общественный деятель и отец восьмерых детей. Добрый вечер, Леван.
Леван Васадзе
— Здравствуйте, Мария. И дедушка одной внучки.
Мария Сушенцова
— Да вы что? Прекрасно! Поздравляем вас с этим.
Леван Васадзе
— Благодарю.
Мария Сушенцова
— Леван, у вас очень богатая биография с точки зрения различных образований, достижений, семейного приращения, скажем так. В таких случаях мне всегда хочется спросить: а кем вы хотели стать в детстве? Кем себя чувствовали, видели?
Леван Васадзе
— Никем. Желания быть космонавтом у меня не было. Я родился поэтом: до того, как научился писать, я говорил стихами, и бабушка их записывала. Поэтому у меня и выбора не было, всё остальное вторично.
Мария Сушенцова
— А до сих пор пишете?
Леван Васадзе
— Я называю себя ленивым поэтом, потому что всегда в долгу перед поэзией. Это парадоксальное состояние: с одной стороны, я не считаю, что поэзию можно писать, — она сама тебя пишет, и нет механизмов, вызывающих музу. Я даже думаю, что поэт рождается с определенным количеством стихотворений. Но с другой стороны, у меня всё равно есть чувство вины, что из-за обязанностей перед семьей, перед обществом я отлыниваю от поэзии. Понимаю противоречивость этой мысли, но в моем понимании это так.
Мария Сушенцова
— Да, но вы сказали, что не существует механизмов, которые бы приглашали музу. Значит, она сама вас посещает, хотите вы или не хотите?
Леван Васадзе
— Совершенно верно. Она как стихия. Может быть, есть некая корреляция и человек в определенном состоянии более предрасположен. Я старался исследовать эту стихию и ушел побежденным. Есть замечательный перевод Бориса Пастернака — стихотворения Тициана Табидзе, с которым Пастернак дружил, под названием «Не я пишу стихи». Первый куплет звучит так:
Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнёт — и с места сдышит,
И заживо схоронит. Вот что стих.
— Я вообще не верю в переводы поэзии, но Пастернаку здесь удалось перевести на прекрасный русский язык слова великого Тициана.
Мария Сушенцова
— Потрясающе. А скажите, по внутреннему ощущению поэзия всё еще пребывает с вами — может быть, в более редкие моменты жизни, — или вы чувствуете, что детское состояние открытости и принятия этой музы изменилось или ушло?
Леван Васадзе
— Нет, она во всем. Это призма видения, с которой человек рождается. И неважно, чиню ли я форточку или смотрю на финансовые результаты, — это та призма, через которую я смотрю на всё.
Мария Сушенцова
— Здорово, что вы упомянули о финансовых результатах, потому что для меня лично здесь есть определённое противоречие, потому что я экономист по образованию, но стихи мне тоже не чужды — не в смысле таланта, а в смысле восприимчивости к ним и ощущения их колоссального на нас влияния. Не чувствуете ли вы, что вас раздирает между рациональной деятельностью, нацеленностью на эффективность, которая сквозит в управлении бизнесом, контроле процессов, и открытостью, восприимчивостью к потоку сильных образов, приходящих извне? Напряжение здесь есть?
Леван Васадзе
— Поэты все очень разные: кто-то пьет, кто-то непрактичен, кому-то Господь дал чувство общественной обязанности. Я не говорю, что что-то лучше, а что-то хуже. Думаю, каждый поэт в какой-то степени завидует другому, как и все люди друг другу, к сожалению. Но у меня вот такой крест, что это естественно, не деланное. Я сказал, что это вторично и это действительно так. По первому советскому образованию я геофизик. А занятие делами — это ответственность сначала перед родителями, потом перед женой, сестрой, детьми и так далее. В моем случае это органический процесс, помноженный на гордыню, социальную амбицию, — куда же от неё деться? Я как-то спросил у нашего любимого Патриарха: «Где грань? Где мне остановиться?» И он благословил меня никогда не останавливаться. Я его ослушался, а потом горько жалел. Сейчас я его слушаюсь.
Мария Сушенцова
— Да, Патриарха лучше слушаться, я думаю (смеются). Леван, у вас действительно много разных образований: и естественно-научное, и несколько бизнес-образований, и даже есть богословское духовное образование. Тем не менее в других интервью вы говорили, что стали предпринимателем случайно, по стечению обстоятельств и чувствуя ответственность. Но как вы считаете, всё же есть ли определенные черты, присущие человеку, который может стать предпринимателем? Много исследований, особенно экономисты любят об этом рассказывать, что 5% людей способны стать лидерами или предпринимателями — просто у них есть такие черты в психике. Или это определенный этап взросления личности, до которого можно дойти, а можно и не захотеть брать на себя больше, чем комфортно нести?
Леван Васадзе
— Я бы подошел к этому через французского философа-историка Жоржа Дюмезиля. Вспомним его трехкастовую организацию индоевропейских обществ. Хотя я не индоевропеец, но тоже яфетид, как и все индоевропейцы. Дюмезиль говорит, что в любом изводе индоевропейцы организуются тремя концентрическими кругами. В центре — сакральное, царское, брахманическое, священное, как хотите. Вокруг — второй круг, воинский. И третий — трудовой. Кстати, это полностью совпадает с Платонополисом (с государством Платона). Внутри каждого из этих концентрических кругов кто-то следует, а кто-то ведет. И эта способность вести — тоже некая форма креста, потому что это не начальничество такое искусственное, а служение. Элита в современном понимании очень извращена: это что-то чопорное, надменное, закостенелое. А в истинном понимании элиты — и в картвельской культуре, и в древнерусской — это форма служения. Тот, кто ведет, и есть служитель. Он последним ложится, первым встает, он заботится. Да, ему взамен, может быть, достается побольше еды и одежды, но в принципе все мы едим 1500–2000 килокалорий и носим примерно одно и то же. Жизнь сама выталкивает. Бывает, человек идет на эту роль, а потом, не выдержав, скатывается. Но у кого-то приговор — быть организатором. Не знаю, какие слова подобрать: лидер — это ведущий по-русски; организатор — это образовывающий, налаживающий, если хотите. Мне тоже выпал этот крест. Я его не искал, но всегда так было: в регби играл, на улице дрался, в школе учился — всё время было какое-то организаторство, и это не очень сладкая участь. Мне из всех форм лидерства, как неисправимому грузину, больше всего мила роль тамады в самом традиционном виде. Считаю, что это великое искусство и ответственность. Нет ничего лучше правильной супры (грузинского застолья) и тамады, и нет ничего хуже плохой супры и плохого тамады, это форма мучения.
Мария Сушенцова
— Полностью подписываюсь под этими словами, посетив много свадеб друзей и родственников.
Леван Васадзе
— Этому нас учат с молоком матери. Но даже в столь любимом деле, если я попадаю на супру, где другой тамада, и он хороший, я блаженствую, мне совсем не хочется быть вместо него. У меня даже есть в одном стихотворении зависть к воинам Давида IV Строителя из династии Багратионов, потому что они были ведомы гением. Как, наверное, было хорошо вообще ничего не решать, просто делать, что говорят, и радоваться этому.
Мария Сушенцова
— Леван, скажите, пожалуйста, вы были верующим человеком с детства или пришли к вере уже в сознательном возрасте — под воздействием обстоятельств или испытаний?
Леван Васадзе
— Я родился в 1970 году, вырос в советской Грузии, где отношение к вере было чрезвычайно уважительным, сакральным, трепетным, но невоцерковленным. Процент воцерковленных людей по понятным причинам был минимальным. Мы крестились почти все в раннем детстве: меня крестили, когда мне был год. Мы ходили в храм, как все грузины, наверное, только на Пасху. Коммунистические власти, чтобы предотвратить походы в пасхальную ночь в Сионский кафедральный собор в Тбилиси, по телевизору показывали самые крутые американские фильмы, тем самым они приучали нас любить Пасху, с детства это был Великий Праздник. Мы всё равно шли в храм, насмотревшись запретного Голливуда, и они, не зная того, делали Божье дело. Но воцерковление мое, как и большинства моего поколения, произошло в эпоху нашего великого и любимого Патриарха. В моем случае это было от ноющей пустоты.
Мария Сушенцова
— А эта ноющая пустота была связана с внешним успехом?
Леван Васадзе
— Нет, она была всегда сама по себе. Во внешнем успехе она, наверное, только обострилась.
Мария Сушенцова
— Интересно, то есть этот внутренний запрос существовал сам по себе?
Леван Васадзе
— Да. Есть известное стихотворение двоюродного брата Тициана, царя поэтов, — Галактиона Табидзе, большинство грузин думает, что он посвятил его женщине, но поскольку в грузинском языке нет пола в частях речи, можно его интерпретировать иначе. Я лично считаю, что он посвятил его Господу. Стихотворение в русском переводе называется «Чем дальше ты». Переводчики в большинстве случаев переводят его как стихотворение, обращенное к женщине. Но если его интерпретировать в моем понимании, то в какой-то момент он говорит Господу: «Даже если тебя нет или ты не тот, на кого я думаю — я не печалюсь, ибо я так желаю». То есть смысла жизни Галактион не видит без своей мечты. И какими бы слабыми верующими мы ни были (в моем случае это точно так), это и есть главный, выражаясь современным языком, драйвер веры, потому что без этого ни в чем нет смысла.
Мария Сушенцова
— А у вас есть любимые святые?
Леван Васадзе
— Ой, их очень много. Я им молюсь, наверное, как и все мы, по-разному, с разными просьбами им докучаю. Много лет, закончив вечернюю молитву перед сном и помолившись любимым святым, я обращался к одному грузинскому святому — Иоафаму Зедгенидзе, князю. Он сказал царю, что того убьют ночью в постели, но царь ему не поверил. Тогда Иоафам попросил царя положить его в постель вместо себя и сказал: «Если меня убьют — прекрасно, а если выживу — казни меня утром». То есть он выбрал смерть в любом случае. Так он исполнил завещание другого грузинского царя, святого Вахтанга Горгасали: «Ищите смерти для Христа». Иоафам Зедгенидзе выполнил этот завет и был убит в постели царя. Я, отходя ко сну, всегда ему молюсь: «Святой Иоафам Зедгенидзе, ниспошли мирный сон мне и моей семье». И он, видимо, меня услышал — послал мне зятя, своего наследника: у зятя фамилия Зедгенидзе. Это чудо.
Мария Сушенцова
— Потрясающе. Это подчеркивает то, насколько мы все друг с другом взаимосвязаны, в том числе и со святыми.
Леван Васадзе
— Да. Мне очень трудно поверить, что мою молитву кто-то слышит, потому что она механическая, бормочущая, бестолковая, рассеянная. А оказывается, нас слышат и еще зятьев посылают.
Мария Сушенцова
— Леван, сегодня ваши слова очень вдохновляют. Особенно приятно и неожиданно, что поэзия с духовным посылом идет красной нитью в нашем разговоре.
Леван Васадзе
— Слава Богу, куда без нее.
Мария Сушенцова
— Слава Богу, подарок в пост. Вы как-то поделились наблюдением в одном из выступлений, что когда вы ехали с запада на восток, то наблюдали, как инфраструктура становилась всё хуже, а люди — всё лучше.
Леван Васадзе
— Да, это было на моторалли.
Мария Сушенцова
— Восточное православие в целом, это хорошо известно, не питает иллюзий о построении рая на земле. Несмотря на то что в нашем народе были восприняты социалистические идеи, и многие русские религиозные философы в расцвете сил были полны надежд построить социализм с христианским лицом, сделать общество более справедливым, проект этот потерпел крах. Вопрос такой возникает в связи с этим: если мы прошли этот горький опыт, то как вы считаете — обречены ли мы, будучи православными, исповедуя истинную веру, на экономическую отсталость, на вопиющую несправедливость в обществе (мы, к сожалению, знаем цифры о неравенстве в нашей стране, они очень серьезные), на отсутствие красивой инфраструктуры, упорядоченных, комфортных условий? Есть ли в нашей вере предпосылка к тому, что нам не удастся жить красиво и комфортно, и мы всегда будем в хвосте по сравнению с западными странами?
Леван Васадзе
— Сначала о русской идее справедливости несколько слов. Не дерзаю прикидываться великим знатоком русской культуры или языка, но люблю ее, изучаю, как могу. Когда вы говорили о русских религиозных философах, я вспомнил одного из моих любимых — Владимира Сергеевича Соловьева. Он, на мой взгляд, гениальнее всех определил разницу между христианством и социализмом, сказав, что «христианство советует человеку отдать свое, а социализм требует отобрать чужое».
Мария Сушенцова
— Прекрасные слова.
Леван Васадзе
— Как и большинство мыслей Владимира Сергеевича. И поражаешься вот чему: как народ, родивший такого гения, мог впасть в эту ересь и до сих пор в ней во многом оставаться? И как такой гений в 37 лет мог умереть от такой глупости, как убежденность в том, что порционное выпивание скипидара поможет его здоровью? Что касается вашего вопроса, Мария, я бы считал, что мы с вами обречены на неблагоустроенность наших земель и народов, если продолжим неправильно интерпретировать нашу веру. Не имею претензии, что я носитель правильного понимания, как славить Бога, — я тоже ищу вместе со всеми и помню, что нам говорит Евангелие: «вера наша без дел мертва». Этого достаточно, чтобы благоустроить свой огород, дом и страну. Другое дело, что мы имеем в виду под благоустройством. Если это урбанизация, врагом которой меня жизнь определила, погоня за желанием всё большего и большего — то, что присуще западной умирающей или уже умершей, к сожалению, цивилизации, — это не благоустройство, а бессмысленная урбаноцентрическая гонка, отрешающая человека от пола, от естества, от смыслов и делающая его глубоко несчастным. Счастлив не тот, у кого больше, а кто счастлив тем, что у него есть, и не завидует никому. Поэтому мне кажется, что секрет счастья и радости наших обществ — это возвращение к земле, к истинному пониманию нашей веры и традиции. С настроем, что рая на земле мы никогда не построим, мы не будем чрезмерно заботиться о лишнем урожае и лишнем рубле, но это вовсе не значит, что мы будем несчастны от этого. Если человек выполняет первый наказ Господа Адаму — добывать хлеб свой в поте лица, то есть трудится, а не занимается накопительством… Чья бы корова мычала — из уст бизнесмена это звучит цинично, но я так понимаю, и в этом величие наказа нашего Патриарха мне — никогда не останавливаться.
Мария Сушенцова
— Программа «Вера и дело» продолжается. Сегодня у нас в гостях Леван Васадзе — предприниматель, общественный деятель, отец восьмерых детей. И с вами я, Мария Сушенцова. Леван, вы затронули титанический пласт российских и грузинских реалий, и в продолжение этой темы хочу спросить: как вы видите направление, в котором мы могли бы заниматься благоустройством здесь, на земле? Вы уже сказали, что это труд в поте лица, отсутствие накопительства, возделывание земли. Но что касается накопительства, мне понятно, почему это сказано из уст предпринимателя. Когда нас учат экономике, и мы студентов ей учим, то всегда поясняем, что предприниматель — это человек, которому вверен дополнительный доход, прибыль, и как он ее потратит — его ответственность: проест ли, купит яхту, построит замок или реинвестирует во что-то хорошее, а может быть, отдаст на благотворительность — вариантов масса. Но меня заинтересовало больше то, что связано с землей. Вы действительно верите, что на данном этапе развития технологий мы можем развернуть вспять тренд на урбанизацию? Как вы это себе представляете?
Леван Васадзе
— Здесь многое намешано, постараюсь разобрать. В западной протестантской, кальвинистской философии, возводящей прибыль в ранг сакрального блага, рождающей философию Макса Вебера и протестантскую этику капитализма, этот подход в итоге приводит к поклонению Ваалу, потому что нарушается первая заповедь Декалога. В нашем традиционном понимании мне вспоминаются слова не царя поэтов, а космоса поэтов — Шота Руставели, которые на русский переводятся как «то, что ты отдал, остается твоим, а то, что ты не отдал, потеряно». Каждый грузин растет с этим и многими другими афоризмами Руставели с детства, а дальше жизнь в зависимости от человека показывает их истинность. Моя жизнь точно про это. Вы упоминали яхты и прожигание денег — это бесовщина, об этом мы даже не говорим. Если взять грубое слово «заработанное мной», то там, где я, как православный человек, гонялся за приростом прибыли, не особенно расцветало, либо совсем не расцветало. А то, что я делал с любовью в связи с землей — высаживал ли виноградник, строил ли школу в деревне, покупал ли вокруг неё земли — это и произросло в итоге. Да, это не вписывалось в то, чему меня учили в американской MBA, всякие IRR и NPV не помещались в Excel-табличке, но то, что помещалось в Excel-табличке, зачастую оказывалось трухой.
Что касается вашего вопроса о благоустройстве, я вспоминаю пещеру Платона. Сакральный момент: человек, прикованный с детства к стене пещеры и призванный смотреть на отражение истины, то есть сзади него истинный свет, а он на стенке видит феномены, явления этого света. Платон за 2500 лет до изобретения телевизора предсказал его. И этот раб в какой-то момент понимает, что он в матрице, а настоящий свет — не в этом направлении, не на стене. Он начинает разворачиваться к источнику света, ломает цепи, выходит, слепнет, радуется. И потом, если он сын своего народа, возвращается в пещеру, чтобы сказать об этом другим рабам. Это уже другой момент, очень опасный в истории человечества, потому что его либо распнут, как Иисуса Христа, либо убьют, как Заратустру. Я не сравниваю Спасителя с вымышленным персонажем мифологии Ницше, но это про одно и то же. Я думаю, что мы сейчас в этой матрице, как те рабы Платона. Мы ориентированы на центр города, внутри которого хрустальный замок, но его нет на самом деле, он — голограмма, напичканная брендами, духами, удовольствиями, но всё это небытие. А под ним — зияющая черная дыра небытия. А в стороне — наши преданные оставленные земли, одноэтажная Грузия, одноэтажная Россия, дома, стоящие на земле, одна жена, а не много женщин, время с детьми — вот там свет. И как это сделать? Можно просто захотеть это сделать — и ты уже становишься счастлив. Ты можешь даже не смочь повернуться лицом к свету, но сама мысль о нем меняет жизнь. Начало поворота, желание этого, понимание того, что такое хорошо и что такое плохо, — это уже здорово. А дальше дорогу осилит идущий.
Мария Сушенцова
— Ливан, а как вы поняли, что ориентир — в земле и в одной жене? Как вы к этому пришли?
Леван Васадзе
— А у меня и выбора не было. Русские нас называют четвертой производной греческого этнонима. Я — георгиян. «Геос» — земля, «оргия» — это переворачивать вверх тормашками, от глагола «эргон» — работать. Мы земледельцы для греков. Отсюда Георгия, Джорджия, Гюрджия и ваша Грузия. Мы-то сами себя называем иначе: картвели. «Кар» на современном грузинском — ветер, а на древнегрузинском — дух; «твели» на современном грузинском, сванском — око, а на протогрузинском — разум. Это наш собственный этноним. Но греки нас прозвали земледельцами, потому что увидели мир через призму практики, праксиса. Это частичная правда, не вся. Они увидели половину Грузии, скажем так. Мы, кстати, в отместку (при всей моей любви к друзьям-грекам) назвали их «бердзени», что на грузинском значит «мудрец», но не совсем в возвышенном понимании, потому что «мудрец» в грузинском происходит от глагола «прожигать». В русском тоже есть этот синоним: «прожженный» — значит «хитрый». Греки подметили нашу автохтонность: мы земледельцы. Вы спросили, откуда во мне это понимание — у меня и выбора не было. В нашем языке, во всех его идиомах и структурах, всё только про это.
Мария Сушенцова
— Это ваш культурный код, иными словами.
Леван Васадзе
— От него никуда не деться. В грузинском языке первая книга, которая дошла до нас в целостном виде, — «Мученичество святой Шушаник», она написана в V веке. Так мы без адаптации текста преподаем ее в восьмом классе в школах. Представляете, насколько язык не меняется? Любой индоевропейский язык, если текст двухсот-трехсотлетней давности, он требует дополнительного образования. А грузин может прочитать книгу V века без адаптации текста в школе. Конечно, там есть метаморфозы, но их люфт минимален. Мы этого счастья ничем не заслужили — мы просто носители очень упорного, упрямого хребта, который спасал нас в тысячелетиях.
Мария Сушенцова
— Леван, про землю вы ответили. Теперь давайте про жену. К сожалению, нередко бывает, что успешные мужчины, получая богатство и влияние, начинают обесценивать семью и приходят к мысли о том, не пора ли новые впечатления получить и «обновить» жену и детей, как обновляют имущество. Что вас уберегло от этого искушения?
Леван Васадзе
— Милость Божия, пример моих родителей и предков, космическая красота моей супруги, которую я полюбил, когда она была ребенком, а я — молодым человеком. Это огромный подарок, который я ничем не заслужил и, сколько бы ни жил, наверное, никогда не заслужу. В современном понимании любовь совершенно выпотрошена от настоящего значения. Например, все русские знают грузинское слово «генацвале», но не знают, что оно значит. А «генацвале» значит «я вместо тебя», «я тебя подменяю». Это значит, что когда я люблю, я говорю не чего я хочу, а спрашиваю, чего ты хочешь. Вот это и есть генацвале. Поэтому если растешь в своей традиции — я в грузинской, вы в вашей прекрасной русской, — это всё человеку понятно. А если отходишь от нее и скатываешься в «я», тогда жди всех бед.
Мария Сушенцова
— А как вам кажется, в этом свете многодетность играет решающую роль, чтобы не прикатиться к «я»? У меня не восемь детей, а только четверо…
Леван Васадзе
— Прекрасно.
Мария Сушенцова
— … но я постоянно ощущаю драматический конфликт между тем, что мне хочется запланировать в своей жизни, поставить себе цели творческие, рабочие — с одной стороны, а с другой стороны, совершенно непостижимым Божьим Промыслом, который проявляется во всем, что связано с семьей, рождением детей, их воспитанием. Только поставишь высокую цель — бах, дети заболели или что-то ещё, и то, что ты себе вообразил, каким великим станешь, — покатилось всё в тартарары. И у вас, как у опытного отца семейства и уже дедушки, хотелось бы спросить: возможно, для вас это не напряжение и гармонично получается, но как вы прокладываете путь между своими замыслами, представлениями о том, что хотите сделать в этой жизни, и Божьим Промыслом, Божьей волей? Или, если мы сегодня говорим о поэзии и древнегреческой философии, назовем это силой хаоса, подразумевая под этим христианское обоснование, то есть то, чем мы не можем управлять и что направляет нашу жизнь вопреки планам.
Леван Васадзе
— Вы знаете, в нашей культуре (простите, что сегодня много говорю о Грузии, видимо, заскучал по Родине) в грузинском языке слова «делать» и «добро» однокоренные. «Кетеба» — делать, «сикете» — добро. В какой-то степени этимология грузинского языка разрешает проблему Парменида: существует или не существует небытие, потому что сам язык говорит: если ты делаешь добро, ты его делаешь; если делаешь что-то другое, ты ничего не делаешь, ты уходишь в несуществующее небытие. Вот вы говорили о своих планах и целях, а какие могут быть цели, кроме служения? Если вы замужняя женщина, все ваши планы и цели — это и есть семья.
Мария Сушенцова
— Я не совсем правильная, у меня есть еще какие-то цели творческого характера, кроме семьи (смеётся).
Леван Васадзе
— Конечно. А разве одно другому мешает? Разве это оппозиция? Разве не наши предки создавали фантастическую грузинскую и русскую культуру, будучи семейными людьми, для которых многодетность была нормой? Мы должны понимать, что малодетность — это аномалия, которая издревле считалась карой богов, вспомним Авраама, Сарру и Исаака. И модерн в эпицентре западной христианской ныне погибающей цивилизации превратился в культуру смерти через эти недобрые цели или неделанья. Это же полная пустота. Весь мир множится, кроме христианского или псевдохристианского эпицентра вымирания в западном христианстве. Кстати, этот некроз заразил и восточное христианство тоже. Советский Союз был первой страной в мире, узаконившей аборты. Правда, потом Иосиф Виссарионович их запретил, но Никита Сергеевич ввёл снова. Я говорю это не потому, что я сталинист, но это факты. Эта искусственная, во многом англосаксонская (не в обиду англосаксам, но тоже факт) оппозиция между нехваткой времени и количеством детей — абсолютный идиотизм. Время — не объективная единица, оно множится в многодетной семье и сокращается в малодетной. У меня много друзей с одним-двумя детьми, и у них, как правило, гораздо меньше времени на что-то для себя, чем у друзей с большим количеством детей. Количество стресса, нервотрепки, переживаний о том, куда поступит ребенок, на ком женится, вот этой всей дури — гораздо больше в семьях с одним-двумя детьми. Мы с супругой почувствовали это при рождении третьего. Безусловно, чем больше детей, тем легче в семье, даже в квартире. Сейчас это могут интерпретировать неправильно: скажут, что «вам легко, вы бизнесмен, вы заработаете», но нет никакой связи, если родители любят друг друга и трудятся. Все горести и испытания, выпадающие на долю человека, гораздо легче переносятся в атмосфере любви, а любви больше в семье, где больше детей. Поэтому безусловно: хотите легкой жизни и настоящего удовольствия — имейте одну семью и многих детей; хотите больше проблем — имейте много семей и мало детей.
Мария Сушенцова
— Леван, давайте этот слоган зафиксируем и на баннеры в Москве в качестве социальной рекламы! Это прекрасно. И ваше утверждение, которое я запомнила из других выступлений, — что время нелинейно, субъективно и наполняется количеством любви.
Леван Васадзе
— Конечно. Мы можем прожить совершенно разное количество мироощущений в один и тот же отрезок времени. Торчащий в плоском стекле со стеклянными глазами homo urbanicus hedonicus, для него 24 часа — как один миг, а для многодетного отца полчаса — это целая жизнь.
Мария Сушенцова
— Потрясающе! Это эпиграф к вашей книге по философии жизни, мне кажется. Его надо зафиксировать и издать массово. У нас остается не так много времени, хочу успеть спросить про ваши школы. Я знаю, что это проект последних лет, вы открыли несколько школ в Грузии. В чем их ключевая идея?
Леван Васадзе
— Ключевая идея этих школ на русский переводится как «взращивание», даже не «воспитание», потому что «воспитание» этимологически происходит от «питания», а «взращивание» ближе к культурному коду грузин и русских тоже. Мы детей взращиваем гармонично. Концепция наших школ благословлена Патриархом, о ней много информации в русскоязычном интернете. К нам каждый год приезжают друзья, в том числе из России, перенимать опыт. Мы сами изобрели эту систему, по благословению Патриарха, участвовали в развитии философии, которую называем перекрёстной. Она построена на двух главных заповедях закона Моисеева, цитируемых Господом: любовь к Богу и любовь к ближнему — вертикаль и горизонталь, из чего состоит крест. По вертикали — от земли к небу: внизу материя, тело, спартанский образ жизни, спорт, дисциплина; наверху — наша духовная традиция. Мы под руководством Церкви приобщаем и обучаем детей с православной точки зрения и к другим духовным традициям, хотя школа светская. А по горизонтали на этом кресте — любовь к ближнему. На двух сторонах этой горизонтали, двух точках с одной стороны — знание ближнего, ибо нельзя любить того, кого не знаешь. Это академический блок, учеба. Но академический блок у нас — всего лишь один из четырех. С другой стороны весов любви к ближнему — ответственность перед ним, труд. У нас очень много труда — физического, настоящего. Нужен нам хлеб — сами печем; сыр нужен, мацони — сами делаем; школу сами убираем. Родители обязаны раз в месяц приходить и трудиться. Неважно, олигарх ты или политик: если хочешь, чтобы твой ребенок учился с нами, — пусть раз в месяц кто-то из семьи приходит и подметает пол вместе с детьми. Вот такая у нас школа. Легко сказать, трудно сделать. Идет семнадцатый учебный год, по милости Божьей, и девятый год подряд наша школа — номер один по академической успеваемости в стране. Мы считаем это побочным эффектом взращивания. О школе можно долго говорить. Если бы я знал, как это будет трудно и порой опасно, каким нападкам мы подвергнемся от мира сего, я бы, наверное, испугался. Но ввязавшись в бой, отступать нельзя.
Мария Сушенцова
— Спасибо, что рассказали. Школа действительно претендует на отдельный выпуск. Хочется пожелать Божьего благословения и плодотворного взращивания ваших учащихся.
Леван Васадзе
— Спаси Христос.
Мария Сушенцова
— Сегодня у нас в студии был Леван Васадзе — предприниматель, общественный деятель, отец восьмерых детей. У микрофона была Мария Сушенцова. Мы разговаривали в рамках цикла «Вера и дело», рассуждая о христианских смыслах экономики, образования, семьи и всего, что образует наше бытие здесь и сейчас. Спасибо вам большое, Леван.
Леван Васадзе
— Благодарю, Мария, что пригласили. Успехов вашей передаче и замечательному Радио ВЕРА.
Мария Сушенцова
— Спасибо, до свидания.
Источник: рубрика «Вера и дело» на Радио ВЕРА
